ОПЫТ ЛИКВИДАЦИИ ПОСЛЕДСТВИЙ ЧЕРНОБЫЛЬСКОЙ КАТАСТРОФЫ

Глава III ФОРМИРОВАНИЕ СИСТЕМЫ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ОРГАНОВ ПО УПРАВЛЕНИЮ ЛИКВИДАЦИЕЙ ПОСЛЕДСТВИЙ ЧЕРНОБЫЛЬСКОЙ КАТАСТРОФЫ И ОСОБЕННОСТИ ЕЕ ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ

3.2   Первые шаги

Новые нетрадиционные задачи, которые возникали очень часто в процессе ликвидации последствий катастрофы, требовали достаточно глубоких исследований, в том числе теоретических решений. В качестве примера А. Н. Семенов приводит разногласия академиков А. П. Александрова и Е. П. Велихова [18]: «… на вопрос Н.И. Рыжкова, почему сорвано начало бетонирования саркофага. Последовал ответ И. С. Силаева, что имеется возражение вице-президента Академии наук СССР Е. П. Велихова, который утверждает, что если куски атомного топлива попадут в бетонную смесь и она затвердеет, это будет равносильно атомной бомбе, мощность которой будет зависеть от объема попавшего в бетон атомного топлива. Тогда Н. И. Рыжков обратился к Президенту Академии наук СССР А. П. Александрову: «Как же так Анатолий Петрович. Вы докладывали, что все эти вопросы решены'' Оказалось, что точки зрения двух академиков не совпадают».

В конце концов, согласованное решение учеными было принято, и укладка бетона была продолжена.

«Тогда и мне, да я думаю, и другим участникам этого совещания показалось странным, что два академика-атомщика не могут дать однозначного ответа на поставленную задачу, мелькнула мысль о том, что, может быть, в стране не все в порядке с атомной наукой».

Теперь трудно выявить и собрать конкретных авторов иных новшеств или рекомендаций, ибо в первые месяцы главной целью всех участников было - выполнить задачу и повысить эффективность намечаемых мероприятий. Одних только крупных организаций, учреждений и учебных заведений, принимавших участие в подготовке и внедрении научных рекомендаций и впоследствии вошедших в Координационный совет, было более тридцати.

От ПК ждали немедленных и эффективных действий. Но не все было так просто. Разрушения и огромные радиационные излучения внутри и около ЧАЭС, достигавшие десятков тысяч рентген в час, осложняли возможность выяснения истинной сложившийся обстановки на ЧАЭС.

Опыта ЛПК подобного масштаба не было. Так, например, «при более простой аварии в 1979 году на Три-Майл-Айленд (США), где один человек погиб и 1400 были эвакуированы из-за радиоактивного заражения, только через два года американцы рискнули подойти к биологической защите первой стенки, и начали работы [47].

Наиболее сложными в решении были вопросы, связанные с ядерным топливом а именно ядерная тепловая и радиационная опасность.

Вот как комментирует сложившуюся обстановку А. А. Боровой [60]: «Ядерная опасность - это возникновение цепной реакции (СЦР). Но уже не управляемой человеком, как в реакторе, а самопроизвольной».

Насколько опасны были бы последствия возникновения в разрушенном блоке цепной реакции?

В течение долгого времени их опасность преувеличивалась, продолжает она преувеличиваться и по сей день. Вначале - в силу недоверия к заявлениям специалистов (сам факт Чернобыльской аварии никак не способствовал укреплению этого доверия), а позднее - из-за личных интересов и влияния сообщений средств массовой информации.

Слова «ядерная опасность» у обычного человека прочно ассоциируются с ядерным взрывом. Гигантская по своей силе вспышка света, ударная волна, переворачивающая танки, как спичечные коробки, Апокалипсис. Ничего похожего внутри четвертого блока ученые не ожидали. При возникновении СЦР топливо нагреется, развалится, вода испарится и реакция остановится. Опасность при этом представлял бы выброс радиоактивности, наработанной за время существования такого «самостийного» реактора. Но по всем оценкам, этот выброс не шел ни в какое сравнение с выбросом при самой Чернобыльской аварии. Он был бы в тысячи раз меньше. Так говорили специалисты-ядерщики. Но загипнотизированные огромной бедой члены Правительственной комиссии не очень-то им верили.

Поэтому в первый день после аварии был сделан ряд попыток измерить потоки нейтронов у развала блока; предполагалось, что их большая величина может служить указателем того, что реактор продолжает неуправляемую работу.

С риском для жизни пытался провести такие измерения вблизи развала реактора и член Правительственной Комиссии академик В. А. Легасов.

Не меньшую тревогу вызывала тепловая опасность («Китайский синдром» - название одноименного фильма). Считалось, что Раскаленное ядерное топливо опустится вниз, достигнет грунтовых вод и загрязнит их.

Но самой злободневной и сложной явилась радиационная загрязненность, распространившаяся на многие территории северного полушария нашей планеты.

Наиболее сложные и безотлагательные вопросы возникли в первые же минуты после катастрофы и начали нарастать один за другие по мере развертывания работ. Сюда можно отнести:

• как остановить ядерную реакцию в разрушенном энергоблоке?
• как выявить, есть ли нейтронное излучение?
• как обнаружить куски твэлов с воздуха?
• как установить суточный выброс активности из кратера 4-го энергоблока?
• как дезактивировать различные поверхности?
• как повысить эффективность радиационной разведки?
• как обеспечить охлаждение реакторов?
• как укрыть разрушенный энергоблок?
• какие нужны роботы?

Первой научной проблемой, вставшей перед участниками ликвидации последствий катастрофы немедленно, было «укрощение» взорвавшегося реактора, или, как потом начали называть эту работу, его тампонирование.

К сожалению ни тогда, ни сейчас нет однозначной оценки принятых решений. А решений было два.

До того, как выяснилась в первом приближении картина взрыва, реактор пытались заливать водой. Руководство станции ошибочно считало, что реактор не разрушен и его необходимо охлаждать.

По вопросу охлаждения реактора водой не было однозначного мнения. Одним из сторонников этого был Е. И. Игнатенко [51]:

«Так как никто толком не знал, куда поступает вода, которую качали аварийные насосы по линии подпитки питательной воды - в сторону активной зоны реактора, то я предложил забросить через разломанную крышу центрального зала пожарные шланги и начать подачу воды пожарными машинами в верхнюю часть активной зоны ядерного аппарата для обеспечения его эффективного и управляемого охлаждения.

Как впоследствии нам сообщили из Англии именно водой примерно таким же способом гасили пожар на газографитовом реакторе в пятидесятых годах. Это по моему мнению, в тот момент было самым важным в сдерживании выхода радиоактивных веществ из активней зоны в атмосферу. Однако от идеи пришлось отказаться, так как требовалось осуществить проброску шлангов через очень зараженные участки крыш, куда люди пройти не могли.

О появлении большого количества высокорадиоактивной воды на нижних отметках АЭС, что говорило о ее контакте с топливом и, соответственно, его охлаждении, нам сказал главный инженер АЭС Николай Максимович Фомин. Однако эта вода, как, оказалось, заливала нижние отметки не только четвертого и третьего блоков имеющих много общих коммуникаций, но проникала и в кабельные каналы еще работающих на полной мощности первого и второго блоков. Эту воду персонал АЭС под руководством Фомина и его заместителя по науке М.А. Лютова откачивали в различные емкости, в том числе даже в системы аварийного слива трансформаторного масла, с использованием переносных насосов типа «Гном». Всему этому скоро должен был наступить предел, за которым должно было начаться выделение из активной зоны реактора значительных количеств радиоактивных веществ.

Тут нам доложили, что высокорадиоактивная вода пошла по нижним отметкам третьего, второго и первого блоков, и самое неприятное - проникла в помещение электротехнических сборок, от которых велось энергообеспечение систем расхолаживания, в том числе аварийных, предназначенных для охлаждения активных зон этих энергоблоков, т.е. возникла ситуация, при которой надо было заботиться о безопасности еще трех реакторов.

И тогда было принято, как я теперь считаю, роковое решение - прекратить подачу воды в сторону активной зоны четвертого блока. Результаты этого не замедлили сказаться. С наступлением темноты над разрушенным блоком появилось зарево – это, как и следовало ожидать, загорелась активная зона.

Уровни радиации в г. Припяти резко ползли вверх Замеры радиационной обстановки в районе горкома партии показали следующие значения в 18 часов - 30 миллирентген в час, в 20 часов -60 миллирентген в час.

Всю ночь я размышлял о возможном развитии процессов в активной зоне реактора четвертого блока. Прекращение подачи туда воды должно было привести к подъему температуры ядерного топлива конструкций аппарата и, следовательно, к увеличению выхода радиоактивных элементов в окружающую среду. С другой стороны, подъем температуры мог привести к расплавлению активной зоны, с последующим проплавлением подреакторных конструкций и уходом ее через фундаментную плиту здания в грунт на глубину, как подсказывала теория, 10-20 м. Мысли о возможности такого развития событий подтверждали тревожно играющие отблески огня на оставшихся конструкциях центрального зала реакторного отделения четвертого блока и на вентиляционной трубе второй очереди ЧАЭС. Это пламя выбрасывалось откуда-то снизу, из того места, где должна была располагаться активная зона. Об ее опасности говорило и то, что замеры показывали быстрый рост радиоактивности в г. Припяти. Ночь близилась к концу в пятом часу начало светать. Я попросил Антошкина дать распоряжение на вылет вертолета с целью осмотра поврежденного блока».

Вместе с тем обилие воды подаваемой в разрушенные коммуникации привело к тому, что она вместе с захваченной высокоактивной радиоактивной пылью попала во многие в основном подвальные помещения чем вызвала их высокое и стойкое Радиоактивное загрязнение. Впоследствии радиоактивные частицы проникли в бетон стен и полов на глубину до 10-15 мм. Возникла необходимость сначала избавляться от радиоактивно загрязненной воды, а затем дезактивировать стены и пол осушенных помещений. В ходе работ происходило излишнее и опасное (с попаданием внутрь организма) переоблучение личного состава Безлюдных технологий выполнения этих работ своевременно предложено не было. Воду зачастую вычерпывали ведрами, а бетон вынуждены были дезактивировать снятием загрязненного слоя соскабливанием с последующим покрытием незараженным бетоном. К достижениям науки это отнести, вероятно, нельзя.

Другой не менее важной задачей стоявшей перед ПК являлся бушующий пожар внутри разрушенного реактора, выбрасывающий в атмосферу радиоактивные вещества. Горела активная зона реактора 4 ЭБ. Под угрозой загрязнения могли оказаться значительные территории ближайших областей и республик.

По мере выявления действительной картины разрушения реактора было принято на основе коллективных научных консультаций, в которых участвовали ведущие ученые страны (академики А. П. Александров Е. П. Беликов, В. А. Легасов и др.), решение о тампонировании реактора с воздуха набором веществ различного функционального назначения. Такое решения было одобрено ПК и принято 27 апреля в 8 часов утра [51].

Песок по расчетам должен был играть роль физико-химического фильтра, связующего радиоактивные газы и аэрозоли, которые исходили из развала. Кроме того, песок должен был расплавляться, обволакивать топливо и затем в виде расплава поступать в нижние отметки реакторного отделения. Все это уменьшало удельную емкость остаточного энерговыделения топлива и приводило затем к снижению его температуры.

Одновременно с песком сбрасывали борную кислоту (как поглотитель нейтронов), доломитовые глины и свинец. Свинец как вещество, имеющее большую, чем ядерное топливо, плотность и достаточно высокую температуру кипения (более 1700° С), проникая через остатки активной зоны реактора, должен снижать ее температуру, образовать жидкую линзу под ней и тем самым воспрепятствовать проплавлению конструкционных материалов на нижних отметках. Это должно было предотвратить проникновение высокорадиоактивного расплава под фундамент реакторного отделения. В тот период вероятность расплава представляла значительную угрозу для водоносных горизонтов грунта (согласно расчетным оценкам, расплав активной зоны мог уйти на глубину до 10м).

Вопросы организации засыпки активной зоны были поручены заместителю ПК Н. Ф. Николаеву (заместитель Председателя СМ Украины) и Председателю Киевского облисполкома И. С. Плющу, Е. И. Игнатенко и генералу - майору Н. Т. Антошкину начальнику штаба ВВС КВО».

Россия всегда гордилась своими героями. В их числе народ особо помнит людей, чьей профессией стало небо. Тех, кто на полях сражении Великой Отечественной войны бесстрашно громил врага, кто, став наследниками фронтовой славы и традиций, достойно продолжает и приумножает их Многим летчикам Военно-воздушных Сил за мужество и героизм, проявленные при выполнении интернационального долга, ответственных заданий командования и испытательных полетов, присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Тысячи авиаторов награждены орденами и медалями.

Новую яркую страницу в героическую летопись ВВС вписали воины-авиаторы, принявшие участие в ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС.

Использование авиации, в особенности вертолетов, потребовалось буквально на самых ранних стадиях принятия решений по ликвидации последствий катастрофы на ЧАЭС. Прежде всего, вертолеты применялись как единственно возможные средства для детальной разведки состояния 4-го реактора и его активной зоны. В результате первых вылетов было установлено, что придется иметь дело с горением активной зоны и с высокими уровнями радиоактивности. Под угрозой находились обширные территории с множеством населенных пунктов. Надо было задержать, хотя бы временно, поступление в окружающую среду выделяющихся радиоактивных продуктов, особенно короткоживущих радиоактивных изотопов. Вывод был сделан единственный: засыпать реактор веществом-поглотителем, слой которого выполнял бы роль фильтра.

В качестве одного из компонентов такого вещества было решено использовать песок: во-первых, потому, что его было в избытке, во-вторых, он был способен физико-химическим взаимодействием связать или замедлить выход в атмосферу наиболее опасных радиоактивных изотопов цезия, стронция, редкоземельных элементов, подгруппы циркония, урана и плутония, задержать поступление аэрозолей топлива в атмосферу. По расчетам, для засыпки толщиной в один метр необходимо было около 50 тысяч мешков вещества-поглотителя Единственным средством доставки мешков к аварийному реактору и его засыпки признавались вертолеты. Других средств на данный момент просто не существовало.

Засыпка реактора вселяла надежду в победу над разбушевавшейся стихией. Однако при этом могла возникнуть другая опасность значительное повышение температуры внутри активной зоны из-за теплоизоляции реактора, что могло бы привести к расплавлению ядерного горючего с последующим прожиганием им подреакторных помещений, его уход под фундамент реакторного отделения с последующим проникновением в грунт на значительную глубину и радиоактивным заражением грунтовых вод.

Такой ход событий представлял большую опасность. Был найден вариант решения, возникшей задачи: заброска в реактор металлического свинца. Этот металл тяжелее ядерного горючего, плавясь способен легко проникнуть под активную зону по пути охлаждая ядерное топливо и в конечном счете создавая жидкометаллическую подушку отделяющую ядерное топливо от пола реакторного отделения и предотвращая их прожигание .

Таким образом, решалась главная задача: саморазогревающееся ядерное топливо отделялось снизу хорошо отводящим тепло металлов. Кроме того, было принято решение о засыпке реактора песком в смеси с доломитовыми глинами. Последние были способны образовать сплавы с ядерным топливом и эффективно связывать легколетучие радиоактивные изотопы цезия рутения стронция. Ввиду того, что найдены эти глины были не очень близко от зоны ЧАЭС, заброшено в реактор таких глин было очень мало.

Практическое выполнение сложных и масштабных задач по засыпке реактора легло на плечи вертолетчиков, непосредственнее руководство которыми осуществлял начальник штаба ВВС Киевского военного округа Антошкин Н. Т. Ему удалось четко организовать работу вертолетных частей в исполнении летчиков по два-три раза побывавших в Афганистане Активная засыпка взорвавшегося блокад выполненная летчиками генерала Антошкина Н. Т. заметно, снизила выход продуктов горения и радиоактивных элементов в окружающую среду (по американским данным, на фотоснимках ЧАЭС со спутников 30. 04. 1986 г. уже не было видно шлейфа идущего из горячей активной зоны).

Военные и гражданские авиаторы привлекались к выполнению других не менее важных задач, так необходимых для правильной организации работ по ликвидации последствий катастрофы. Вертолеты и самолеты использовались для ведения радиационной разведки, как над реактором, так и в других районах. Авиация применялась для регулярной аэрофотосъемки 4-го блока. В этом деле отмечается четкая работа экипажа самолета АН-24Р, во главе с командиром Мисюрой Николаем Николаевичем. На малых высотах, при сложный метеоусловиях этот экипаж всегда четко и вовремя выполнял сложные задания в зоне радиоактивного загрязнения.

Авиаторы были среди тех, кто первым поднялся радиационной опасности после катастрофы. Об этом красноречиво свидетельствуют факты. Первый вылет вертолета на аварийный реактор с целью его визуальной разведки был осуществлен около пяти часов утра 27 апреля. Сведения, полученные в этом полете, позволили принять рациональные решения по организации работ на 4-м блоке. Первая радиационная разведка с вертолета была выполнена 27 апреля военным летчиком 1-го класса капитаном Сергеем Володиным. То, что он совершил, - это настоящая разведка боем. После этого строго по графику проводилось выявление радиационной обстановки над разрушенным реактором и вблизи него. Такие полеты совершались не менее четырех раз в день на высоте 110 м, с четырех направлений в каждом полете (с севера юга востока и запада). Вторым после капитана С. Володина на разведку летал военный летчик 1-го класса полковник Борис Нестеров. Его задачей было изучение подходов к аварийному блоку для прицельного сброса в реактор вещества – поглотителя. Он же и сбросил первый мешок с песком в жерло огнедышащего кратера.

Военные летчики выполнили огромный объем работ по фотографированию взорвавшегося блока. Значение этой работы настолько велико, что без снимков, выполненных авиаторами, не принималось ни одно решение. Без них не приступали к работе. Работы начинались с изучения снимков и заканчивались ими же с целью определения результатов и принятия решений по выполнению последующих работ. В этом деле характерен такой факт: экипажу вертолета-гиганта МИ-26 под командованием подполковника Н. Мезенцева пришлось в течение 2 часов 40 минут кружить над реактором, чтобы дать возможность специалистам произвести телевизионную съемку развала четвертого блока. В дальнейшем, как единственное средство, эти вертолеты использовались для дезактивации территории станции, и особенно аварийного блока, вследствие чего был существенно сокращен разнос радионуклидов воздушными потоками.

О самоотверженном труде вертолетов по засыпке реактора Правительственная комиссия в протоколе от 2 мая записала: «Отметить высокую организацию работ проведенных ВВС в период с 27 апреля по 2 мая на Чернобыльской атомной электростанции, самоотверженность, проявленную личным составом, высокие личные качества и инициативу генерал-майора Н. Т. Антошкина».

Но представим слово Герою Советского Союза Н.Т.Антошкину [61]:

«Вечером 26 апреля командующему ВВС Краснознаменного Киевского военного округа генерал-лейтенанту авиации Н. Крюкову была поставлена задача на участие авиации в ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской атомной электростанции. По решению Военного совета для организации работы вертолетных и обеспечивающих подразделений мне было приказано убыть с группой офицеров тут же в Припять.

Сознавая, что в таком необычном деле важно иметь рядом опытного специалиста химической службы, взял с собою подполковника Анатолия Николаевича Кушнина.

В Припять приехали глубокой ночью, сразу доложил о своем прибытии председателю Правительственной комиссии. Заместитель Председателя Совета Министров СССР Б. Щербина ознакомил с обстановкой: высокие уровни радиации и температура не позволяют подступиться к зданию четвертого энергоблока с земли. Принято Решение кратер наглухо запечатать песком сверху. Поэтому вся надежда на вертолетчиков. Начинать работу надо прямо сейчас, немедленно.

Понимал, что рискую быть тут же отправленным назад, но кривить душой или давать невыполнимых обещаний не привык. А потому доложил Борису Евдокимовичу, что авиация может приступить к работе только утром. Ночью нельзя.

Нельзя? - председатель Правительственной комиссии испытующе посмотрел в глаза: сознаю ли я всю опасность и возможные последствия сложившийся ситуации? Не требуя подробных объяснений, распорядился: - Тогда прямо с рассветом. Каждое мгновение. Ну, Вы меня понимаете генерал, берите дело в свои руки.

Подполковник А.Кушнин, тоже успевший переговорить с коллегами, подтвердил: положение критическое, медлить нельзя. Посоветовавшись, мы пришли к единому мнению: часть вертолетов гвардейского полка А. Серебрякова, перебазирующегося на учебный аэродром Черниговского ВВАУЛ, днем держать в районе АЭС, ночью возвращать на базу.

Доложив обстановку и выводы из нее командующему ВВС округа, поехали искать подходящее место для посадки. Улицы не годились - мешала паутина проводов, да и не разместишь тут большую группу вертолетов. Одну за другой браковали и площадки за чертой города: там болотистый грунт, сюда песок далеко возить, кроме того, набегут лишние километры до 4-го реактора. А цепкая, тренированная память воздушного разведчика все настойчивее возвращала на площадь перед Домом культуры. Проверил подходы к ней - сложноваты, однако опытный летчик сядет.

Сама мысль о развертывании временного аэродрома на центральной площади многим поначалу показалось абсурдной. Но веские доводы специалистов и вера в опыт и знания военных позволили нам отстоят свое решение. Этой посадочной площадке, условно названной «Кубок-1», предстояло сыграть важную роль в укрощении реактора, стать свидетелем массового мужества и героизма авиаторов, специалистов и рабочих, обеспечивающих подвоз и погрузку песка.

Рассвет встретили у речного вокзала. С помощью переносной радиостанции завели на посадку перелетевшие с базового аэродрома вертолеты. Прибыли с экипажами опытные авиаторы, заместитель командующего ВВС округа полковник Б. Нестеров и командир полка гвардии полковник А. Серебряков - это была уже надежная опора и реальная сила, на которую можно положиться во всем.

И в чрезвычайной обстановке не изменив правилу - тщательно и всесторонне готовить любое мероприятие, связанное с применением авиации, неукоснительно соблюдать летные законы - первые вылеты на радиационную разведку, другие задания Правительственной комиссии стремились максимально использовать для отработки методики руководства и производства полетов, подготовки экипажей, способов прицельного сброса грузов, мер безопасности.

Десятки раз поднимали в тот день в воздух винтокрылые машины Б. Нестеров и А. Серебряков, и все это время мне приходилось безотлучно руководить полетами. На следующие утро, когда основные организационные и технические задачи более или менее прояснились, со спокойной душой передал управление экипажами прибывшему руководителю полетов.

Для выполнения работ по ликвидации катастрофы на Чернобыльской АЭС была оперативно создана сводная авиационная группа. Командование направило в Чернобыль лучших вертолетчиков, большинство из которых специалисты 1-го класса. Почти все они прошли школу мужества и боевого мастерства в составе ограниченного контингента советских войск в ДРА, отмечены высокими государственными наградами. По первому зову Родины, по долгу и совести патриоты, интернационалисты спешили на помощь, Чернобылю находя всюду понимание и поддержку. Яркий и далеко не единичный пример тому - перелет группы вертолетов МИ-26 из Закавказского военного округа, за тысячи верст.

Многие авиаторы накануне вернулись в часть из длительной командировки. Ни один не отказался лететь. На промежуточном аэродроме планировалось дать отдых экипажам. По предложению офицерского собрания, поддержанному всем личным составом, было принято решение немедленно продолжать перелет. Через два часа после посадки вблизи Чернобыля группа в полном составе пошла на задание по засыпке реактора. Экипажи до наступления темноты выполнили по пять-семь вылетов.

Вечером 27 апреля доложил председателю Правительственной комиссии о количестве сброшенного в кратер песка. Похвалы не ожидал, но и такого неудовольствия тоже. Нам прямо было сказано эти десятки тонн для реактора, что слону дробина.

На следующий день, за счет ускорения погрузки вертолетов и сброса мешков, применения различных приспособлений (вроде опрокидывающихся ящиков, подвесных ковшей-грейферов) удалось засыпать песка в кратер в два с лишним раза больше, чем накануне. Это был предел физических возможностей людей. А для реактора все та же дробина.

Еще одна тревожная ночь сгустилась над Припятью. Не до сна. Есть площадки, вертолеты, можно организовать массированную атаку аварийного блока. Да что в ней толку, если по-прежнему вручную сталкивать мешки за борт! А если… один большой мешок? С автоматической его отцепкой с замка внешней подвески?

Всего за три с половиной часа, оставшихся до рассвета, идея использования списанных тормозных парашютов в качестве контейнеров для транспортировки мешков получила с помощью командующего и штаба ВВС КВО, руководителей авиационных частей и вузов округа, местных партийных и советских органов реальное воплощение. К началу полетов на площадку были доставлены парашюты и первая партия приспособлений для крепления груза на внешней подвеске изготовленных трудящимися Чернигова Киева и Чернобыля.

29 апреля вертолетчики сбросили в кратер песка втрое больше предыдущего. Мнение Правительственной комиссии ученых мало. Надо во много раз увеличить сброс. А тут еще вводная обстановка заставляла покинуть Припять. С других площадок до реактора расстояние больше.

Найти ключ к решению задачи помог фронтовой опыт летчика-новатора, дважды Героя Советского Союза Ивана Семеновича Полбина. Разработанный им тактический прием, известный как «вертушка Полбина» позволил в годы ВОВ многократно повысить эффективность боевого применения пикирующих бомбардировщиков Конечно, о простом его копировании не могло быть и речи. Поэтому пришлось с помощью Нестерова и Серебрякова сделать необходимые расчеты, отработать вопросы взаимодействия экипажей в воздухе и наземных служб обеспечения.

С утра и до позднего вечера крутились над АЭС гигантские карусели. Когда доложили Председателю правительственной комиссии о количестве сброшенного груза лицо Бориса Евдокимовича Щербины на миг просветлело. Иного и не ожидал - опасность была еще слишком велика и задача наращивать, усилия по укупорке 4-го блока с авиаторов не снималась.

В соответствии с указаниями командующего ВВС округа генерала Н. Крюкова за ночь мы с Нестеровым и Серебряковым усовершенствовали «вертушку». Каждой группе однотипных вертолетов выделили свою площадку, тщательно рассчитали по времени и рубежам ввод групп в круг. Это позволило еще на четверть увеличить сброс. На очередном заседании Правительственной комиссии после доклада авиаторов раздались аплодисменты. Тут же заместитель Председателя Совета Министров СССР Б. Щербина объявил благодарность всему личному составу авиагруппы.

Выполняя патриотический и воинский долг, авиаторы не помышляли о славе и наградах. После решения поставленных перед ними задач их направили в госпитали на медицинское обследование, а затем - в части. Но Родина помнила о героях Чернобыля. Многие летчики, штурманы, авиаспециалисты награждены орденами и медалями, грамотами Правительственной комиссии. Но никак не ожидал, что мой труд в те дни будет отмечен орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда». Невольно вспомнились мне слова Александра Ивановича Покрышкина об истоках мужества и героизма в воздушных боях: «Самым главным, самым священным для меня был всегда долг перед Родиной. Я не останавливался перед трудностями, если они вставали на моем пути, не хитрил ни перед собственной совестью, ни перед товарищами. В бою старался как можно лучше выполнить поставленную задачу нанести врагу как можно больший урон». И вот - Чернобыль Больше сорока лет прошло после войны. Другие люди иная обстановка необычные задачи. Но каждый из нас находившихся в зоне аварии испытывал те же чувства такую же потребность поступать по долгу и совести, о которых говорил маршал авиации Покрышкин. Вот тот случай, когда высоких слов не стыжусь.

Ни один летчик не дрогнул в полете над реактором, ни один специалист наземной службы не покинул своего поста без приказа.

Меняются поколения авиаторов, уже не дети - внуки фронтовиков становятся в крылатый боевой строй. Равняясь на подвиги героев Великой Отечественной войны и своих современников, сильные духом и мастерством, они всегда начеку, в любую минуту готовы с честью выполнить свой патриотический и интернациональный долг. И нет такой силы, которая заставила бы наследников боевой славы и традиции Военно-воздушных Сил свернуть с заданного курса».

Для достоверности изложенного предоставим взгляд на засыпку горящей активной зоны еще одного ответственного за организацию этой работы, а именно, Е.Й. Игнатенко [51]:

«28 апреля после обеда первые мешки с песком стояли на намытом под расширение г. Припяти пляже, и вертолет расположился на клумбе около речного вокзала. После загрузки первой партии мешков, состоящей всего из шести штук, он отправился их метать. Как же много оставалось еще от этих первых шести до 50 тысяч штук, которые надо было сбросить на цель! Вскоре экипаж вернулся и доложил попадание 100%. Как всегда мне самому захотелось посмотреть, как это делается, и проверить результат. В это время как раз прибыли грузовики с борной кислотой, которые в соответствии с вчерашним указанием нам доставили. Было уже примерно 16 часов. Борную кислоту, в мешках выгрузили около той же клумбы. Новую партию из 6 мешков загрузили в винтокрылую машину. Я поднялся в вертолет, и мы взяли курс в сторону четвертого блока, который был хорошо виден вблизи.

Технология метания у летчиков была следующая, Штурман вывел машину на цель с применением прицела для бомбометания, после чего подал команду «Давай». Шесть мешков были уложены предварительно на один из концов доски перед открытой дверью в борту. Двое других членов экипажа взялись за свободный конец доски, и начали его приподнимать, пытаясь сдвинуть мешки одним махом в открытую цель. Каждый мешок весил килограммов 50, те всего было около 300 кг. Ребят было двое, им было тяжеловато. Я бросился им на помощь. Наконец мешки неохотно поползли вниз. Проследив за их полетом, я увидел стопроцентное непопадание. Это меня сильно расстроило, т.к. решение поставленной задачи отодвигалось на неопределенно время, а из раскаленного жерла активной зоны на моих глазах сизым столбом продолжали рваться вверх «Кюри» и «Рентгены», реальное присутствие которых мне удалось сразу же зафиксировать с помощью собственного дозиметра. Так как мы не могли уклониться от этого столба, и вынуждены были лететь сквозь него, по показаниям своего дозиметра я заметил, что за этот полет мною получена доза в четыре раза превышающая ту, которую я получал за каждый из предыдущих полетов, хотя над реактором мы были гораздо меньше времени. Обычно полет стоил 1-2 рентген. Этот обошелся в 6 рентген.

Вернувшись, я сообщил об увиденном Антошкину, заявив, что так дело не пойдет и надо что то срочно придумывать. Он согласился и предложил лететь с ним на ночь в г. Чернигов. Было уже около 18 часов, когда он решил собрать лучшие умы авиационных специалистов. Я согласился и получив разрешение у Г.А. Шашарина, отбыл с генералом Антошкиным в г. Чернигов на его вертолете. Прибыли на военный Черниговский аэродром. Там нас уже ждали дозиметристы. После дозконтроля мы были подвергнуты дезактивации посредством русской парилки, а затем Антошкин собрал своих специалистов на совещание, где было решено осуществлять заброску мешков с песком в реактор методом нормального бомбометания, для чего требовалось изготовить зацепы к бомбосбрасывателям, аналогичные бомбовым. К зацепам решили крепить списанные тормозные парашюты, в которые и загружать мешки с песком. В один такой парашют помещалось 15-20 мешков.

Парашюты имелись в наличии, и был отдан приказ срочно их собрать на всех аэродромах и доставить на Черниговскую авиабазу, а также на развернутый в районе г. Чернобыля, напротив п. Лелев, временный пункт управления полетами вертолетов. Сложнее обстояло дело с зацепами требовалось срочно выполнить чертежи и наладить их массовое производство (не менее 5 тысяч штук).

Антошкин привлек свои мастерские, а также связался с Черниговским обкомом партии и уже ночью черниговские заводы точили эти изделия (чертежи выполнил технический персонал авиаторов).

Антошкину удалось отлично организовать засыпку реактора песком. Заработала знаменитая авиационная «карусель» в исполнении летчиков, по 2-3 раза побывавших в Афганистане Вертолеты с подвешенными на бомбосбрасывателях тормозными парашютами, наполненными мешками с песком, один за другим выходили на центральный зал (реактора) четвертого блока над которым они освобождались от своего груза. Действия их направлялись корректировщиками, расположившимися на крыше гостиницы «Полесье» г. Припяти, - оттуда хорошо просматривались четвертый блок со столбом дыма над ним и подходы к нему.

Четко и грамотно организованная генералом Антошкиным работа по засыпке реактора песком стала вселять в нас уверенность в победе над разбушевавшейся стихией сточки зрения ограничения загрязнения окрестных территорий радиоактивными веществами. Однако была другая сторона этой проблемы. Закрывая реактор песком сверху, мы теплоизолировали его и создавали условия для увеличения температуры внутри активной зоны - то в конечном итоге должно было бы привести к расплавлению ядерного горючего состоящего в основном из двуокиси урана, с последующим прожиганием подреакторных помещений этим веществом и его уходом под фундамент реакторного отделения.

Были консервативные расчеты, которые говорили о возможности ухода в глубину на 3 км («китайский синдром»). Это всех конечно беспокоило. Над этой проблемой постоянно думали Легасов и Сидоренко. Проблема оказалась сложной и не имела для своего решения достаточно продуманных «заготовок».

Вообще-то в нашем конкретном случае здравый смысл подсказывал, что расплавленная активная зона с температурой значительно большей, чем 2000 градусов не должна выйти из реакторного отделения. Дело в том, что реактор опирается на мощные опоры в виде креста, практически состоящего из сплошного металла. Он, как известно, хорошо отводит тепло. Под опорой находится помещение, практически полностью заполненное большим количеством труб из нержавеющей стали и различной трубопроводной арматурной. Под этим помещением располагается двухэтажный бассейн-барботер, в котором разделение этажей и барботажные устройства выполнены также из нержавеющей стали При работе на мощности оба этажа этого бассейна заполняются водой (несколько тысяч тонн). Таким образом, двуокись урана из реактора должна в компактном виде (а именно только в таком виде может поддерживаться достаточно высокая температура) пройти эти достаточно сильно пересеченные большим количеством металла преграды чтобы, наконец, дойти до подошвы реакторного отделения (железобетонной плиты толщиной 3 м). После прожигания этой последней преграды ядерное топливо может попасть в грунт и, продолжая его прожигать, двигаться дальше вниз. Все это маловероятно. Однако консервативные расчеты допускали такое развитие обстановки. И мы думали о том, как его исключить.

Рассматривались различные варианты решения этой задачи. В конце концов, было решено приступить к заброске в реактор металлического свинца, так как этот металл тяжелее двуокиси урана и должен был, плавясь (температура плавления его всего 325°С) проникнуть под активную зону, по пути охлаждая ядерное топливо и затем, растекаясь, разнести его по помещениям реакторного отделения, снижая компактность и одновременно тем самым энергонапряженность и температуру. В конечном итоге, создавая жидкометаллическую подушку, отделяющую двуокись урана от полов помещения и предотвращая тем самым их прожигание. То есть решалась, главная задача саморазогревающееся ядерное топливо отделялось снизу хорошо отводящим тепло металлом. При этом положительную роль. Должна была играть низкая химическая активность свинца.

Таким образом, 28 апреля к наиболее важным событиям, по моему мнению, следует отнести организационный разворот работ по засыпке реактора песком сверху с применением вертолетов и принятие решения об одновременной заброске в него металлического свинца с целью недопущения проплавления его нижних конструкции и ухода ядерного топлива в подфундаментную плиту.

Впоследствии по поводу использования нами свинца для указанных целей было много различных мнений, в том числе отрицательных. Однако тогда мне это решение казалось очень хорошим. В настоящее время я считаю, что эффективность этого метода следовало бы дополнительно более глубоко исследовать. Заявления некоторых ученых о загрязнении больших территорий Украины и Белоруссии свинцом, (в том числе радиоактивным, что вообще является бредом, так как радиоактивный свинец из стабильного при заброске его в остановленный реактор образоваться не может) являются, по моему мнению, малообоснованными на фоне огромных его количеств, поступающих в окружающую среду при сжигании этилированного бензина в двигателях автомобилей».

Представленные материалы двух непосредственных организаторов засыпки разрушенного реактора 4 ЭБ дополним ретроспективным анализом одного из специалистов Курчатовского института проработавшим более 10 лет в Чернобыле, продолжающим и в настоящее время проводить исследования по ядерному и радиационному состоянию «Саркофага» Это д.ф.м.н. А.А.Боровой.

«На видеокассете, пролежавшей несколько лет в закрытом архиве и только недавно ставшей доступной для просмотра, можно увидеть вертолет, приближающийся с северо-востока к разрушенному блоку Хриплый, усталый голос невидимого нам человека кричит - «На трубу! На трубу. До объекта сто метров пятьдесят, тридцать, сброс! Давай! Передержал » и далее уже крутые русские выражения.

Вертолет пролетает рядом с трубой, общей для 3-го и 4-го блоков; и в этот момент от него отделяется груз. Он падает внутрь развалин, и здание сотрясается от удара, как при настоящей бомбежке.

Такую картину можно было наблюдать, начиная с 28-го апреля в течение многих дней, переброшенные из Афганистана лучшие военные летчики забрасывали разрушенный реактор самыми разными материалами. Эти материалы должны были попасть в открытую взрывом вертикальную шахту реактора, туда, откуда вырывался белесый дым и стать барьером на пути ядерной, радиационной и тепловой опасности.

Прежде всего, бросали материалы, содержащие бор. Они должны были предотвратить самопроизвольную цепную реакцию, поскольку бор - один из самых эффективных поглотителей нейтронов. Достаточно ввести несколько десятков килограмм этого элемента внутрь работающего реактора РБМК, чтобы навсегда прекратить ядерную реакцию. А в развал реактора было сброшено за первые дни после аварии в тысячи раз больше - 40 т соединений бора. Так боролись с ядерной опасностью.

Бросались и другие материалы. Они должны были засыпать шахту реактора создать фильтрующий слой на пути выбрасываемой радиоактивности. Среди них глина песок, доломит.

Так пытались уменьшить радиационную опасность.

Наконец бросали металлический свинец в самых разных изделиях - дробь, болванки и т.п. Свинец должен был расплавиться, соприкоснувшись с раскаленными материалами реактора и тем самым взять на себя часть выделяющегося тепла. Предотвратить «Китайский синдром». Свинца сбросили 2400 т.

Согласно первоначальному плану шахта реактора должна была постепенно покрываться сыпучей массой - это уменьшало выброс радиоактивности, но и уменьшало отвод тепла. По расчетам экспертов, совместное действие этих двух факторов должно было привести сначала к падению выброса, затем к подъему (прорыв горячих газов) и снова к окончательному падению.

Многие причины мешали точно измерить количество выбрасываемой активности - ошибка измерений была огромной. Тем не менее, эти измерения показали сначала падение выброса, потом увеличение. Потом УРА! Выброс упал в сотни раз. Это произошло к 6 мая.

Практика прекрасно подтвердила расчеты теории. И так считалось три года, а во многих работах продолжает утверждаться и сейчас. Но в 1989-90 гг. стало очевидным, что большинство сброшенных материалов не попало в шахту реактора и не выполнило своего назначения. Совпадения расчетной и измеренной кривой, скорее всего, следует считать результатом психологического воздействия расчетов на результаты весьма неточных измерений.

Давайте рассмотрим факты.

Факт первый. Обратимся к фотографии Центрального зала реактора. Он буквально засыпан сброшенными материалами, которые образовали в зале многометровые холмы. Это можно было наблюдать с вертолетов, до завершения строительства Укрытия, это же подтверждают группы, проникшие в него после периода длительной подготовки. Но это, правда, не исключает того, что немалая часть материалов все-таки попала в отверстие шахты реактора.

Факт второй. В середине 1988 г. исследователям удалось с помощью оптических приборов и телекамер увидеть то, что находится внутри самой шахты. Существенно, что сброшенных материалов они там практически не обнаружили. Но и здесь можно возразить - эти материалы попадали в область очень высоких температур, расплавлялись и растекались по нижним помещениям реактора. Такой процесс вполне мог происходить. На нижних этажах действительно обнаружили большие массы застывшей лавообразной массы содержащей ядерное топливо.

Факт третий. Индикатором того, что в состав лавы вошли не только материалы собственно реактора, бетон, разного рода защиты и т.п., но и сброшенные с вертолетов мог бы стать свинец. Свинца в реакторе и его окружении нет, а сбросили его 2400 т. И вот после исследования десятков проб лавы выяснилось, что свинца в них ничтожные количества. Значит, в шахту он практически не попадал. Поэтому и другие компоненты засыпки если и попадали то в таких количествах, что это решающим образом не повлияло на поведение выброса.

Таковы известные нам сейчас факты.

Что же помешало летчикам выполнить задание?

Я не профессионал, и мне трудно судить. Но, по-видимому, риск столкнуться с 150 метровой трубой, столб дыма, содержащий огромную радиоактивность (об этом пилоты, конечно, знали) - все это не способствовало успешному бомбометанию. Главное же заключалось в том, что выброшенная взрывом и ставшая почти вертикально верхняя «крышка» реактора с сотнями труб, которые она вытянула за собой, создали как бы щит, отбрасывающий в Центральный зал все падающие материалы.

Значит - все зря? Зря военный летчик капитан Сергей Володин первым зависал в радиоактивном дыму прямо над шахтой реактора, чтобы примериться к страшной цели? Зря полковник Б.Нестеров сбросил самый первый мешок с песком и разметил маршрут полета?

Нет, так считать тоже нельзя. Материалы, содержащие бор, попали в Центральный зал, куда во время взрыва были выброшены многочисленные фрагменты активной зоны реактора и топливная пыль. Попав на топливо, эти материалы сделали его ядерно-безопасным.

Песок, глина, доломит засыпали во многих местах толстым слоем радиоактивные обломки и облегчили впоследствии работу строителям и исследователям.

Небольшая часть материалов все же могла попасть в шахту и облегчить образование лавы.

Потребовалось три года напряженной работы, чтобы собрать и осознать факты».

К одной из сложнейших и долговременных задач, возникших сразу же после взрыва 4 ЭБ на ЧАЭС, относится радиационная разведка.

Радиационной разведкой занимались фактически все министерства и ведомства, работавшие в 30-ти км зоне.

Радиоактивное загрязнение местности определялось с помощью отбора проб на местах с последующим анализом в радиохимических лабораториях (пробы отправлялись в Радиевый институт, в Институт атомной энергии, на Семипалатинский полигон МО и др.)

Гамма-излучения исследовались как самолетами, так и вертолетами, оборудованными специальными установками.

С целью исключения накладки на Госкомгидромет СССР был возложен радиационный контроль вне 30-ти км зоны, как с воздуха, так и на земле. Особое внимание уделялось цезиевым пятнам. Они формировались в основном до 28 мая 1986 г. [47].

Воздушная РР (ВРР) относилась к сложной операции, так как требовала для ее проведения специального оборудования на самолетах и вертолетах, профессионально подготовленных экипажей, включая и борт – операторов.

ВРР занимались службы Госкомгидромета, МО.

Откроем многомесячную эпопею ВРР информацией о работе. Службы специального контроля (ССК) МО имеющей современную высокочувствительную аппаратуру радиационного контроля воздушного пространства и местности.

В монографии академика Л.А.Ильина «Реалии и мифы Чернобыля», Москва, 1996, стр. 101, утверждается, что служба спецконтроля МО, одной из задач которой является контроль с помощью авиационных средств за радиоактивностью воздушных масс. В течение 26-28 апреля 1986 года ни Министром обороны, ни Генеральным штабом к работам по Чернобыльской аварии привлечена не была. И только с одобрения Л. А. Ильина сотрудник института Биофизики К. И. Гордеев вечером 28 апреля сообщил начальнику службы спецконтроля генерал-майору М. Л. Шмакову о сложной обстановке на ЧАЭС, доложившему об этом своему непосредственному начальнику. Последний «после недолгого раздумья взял на себя всю ответственность и дал согласие Шмакову поднять авиацию в воздух и направить ее на запад».

И далее «…как могло случиться, что ни высшие власти государства, ни руководства МО немедленно после аварии в Чернобыле не привлекли к этой деятельности свою специализированную службу».

Что можно сказать по данному утверждению академика Л.А.Ильина?

Не могло быть такого, чтобы в МО без разрешения ГШ ВС, по инициативе местных начальников были подняты в воздух самолеты радиационной разведки для выполнения специальных задач!

В действительности было так, как описано д.т.н., профессором, капитаном 1 ранга в отставке Матущенко А.М [62]:

«…Начало всех операций по воздушной радиационной разведке было достаточно хорошо отработанным элементом в действиях ССК МО.

По схеме оповещения прошел сигнал тревоги и по линии Генштаба, ССК и ВВС МО, т.е никакой самодеятельности. Все, как в армии … »

В ту памятную субботу, 26 апреля, специалисты ССК МО включились в выполнение оперативной задачи №1 по «…непрерывному наблюдению за радиационной обстановкой в воздушном пространстве в связи с катастрофой на Чернобыльской АЭС». Именно так она была сформулирована в соответствующей директиве Генштаба.

По схеме оповещения прошел сигнал тревоги и для начальника ССК МО генерал-майора Шмакова Михаила Лифантьевича и подчиненных ему специалистов наступил период, в течение которого многие дни и ночи обеспечивалось выполнение ответственных решений по получению информации о радиационной обстановке над огромной территорией нашей страны.

Справка: При выполнении задачи № 1 по ВРР четыре самолета-лаборатории АН-24РР ССК МО совершили только в течение первого месяца после катастрофы на ЧАЭС 54 контрольных полета над территорией Европейской части страны, вдоль ее западных границ: в восточном, северном и южном направлениях в различных секторах ответственности. Налет по этой задаче составил около 400 часов, а протяженность трассы - 140 тысяч километров. Было отобрано 200 проб аэрозольных продуктов из атмосферы.

Это была огромная нагрузка на экипажи и операторов-экспертов ССК МО в погоне за «чернобыльской радиацией», содержащей весьма разнообразный набор радионуклидов, накопившихся в реакторе ЧАЭС за его трехлетнюю кампанию. Нет, наверное, необходимости подчеркивать то, сколь ответственной была эта работа, и как необходимы были ее результаты, определяющие судьбу многих и МНОГИХ людей. Но сознание ответственности сработало у нас и по чувству, и профессионально: по роду своей службы специалисты в системе ССК МО имели уникальный опыт работы по выполнению радиационного контроля при проведении ядерных испытаний на отечественных полигонах. Так что для «конверсии» этого опыта в чернобыльскую эпопею имелись все основания.

Но возвратимся к 26 апреля 1986 года.

Все закружилось, как в карусели, но с хорошо отлаженным механизмом исполнения команд по линии: Генштаб - штаб ССК и ВВС МО - военные эксперты по научному и аппаратурно-методическому обеспечению ВРР. Начало боевой операции - подмосковный аэродром Кубинка.

Наконец, взлет на «цель» - Чернобыльскую АЭС. Час с небольшим полета, в процесс которого уже начались измерения, и вот под крылом, на высоте примерно 2000 м, виновница всех треволнений. Выполнили отбор первых проб при загрубленной дозиметрической аппаратуре, т.к. на высоте 300-500 м над светящимся реактором мощность дозы достигала до 150 Р/ч.

Снова взлет и возвращение в Москву с первым оперативным докладом о радиационной обстановке на период контроля, сдача проб на анализы в лабораторию, где их уже ожидали наши радиохимики. А группа первого броска в 9 часов по московскому времени 28 апреля в полном составе снова вылетела на контроль вдоль западной границы...

Справка: По данным ВВР оперативно было установлено, что после выброса из 4-го ЭБ часть радиоактивных продуктов, занесенная на высоту 1,5-3 км, будет распространяться через Прибалтику с постоянным поворотом к востоку на Южную Финляндию и Швецию и далее на Архангельск, что продукты аварии 28-29 апреля появятся также в Салехарде.

Много усилий прилагалось также для корректировки и координации взаимодействия сил ВВР от ССК и Госкомгидромета на основе моделирования переноса примеси с учетом реальных метеоусловий. Для этого совместно с экспертами Института прикладной 1вофизики имени академика Е. К. Федорова и обнинского Института экспериментальной метеорологии выполнялся анализ различных моделей переноса примеси, их сравнение с фактическими данными, вплоть до установления окончательной тенденции пространтсвенно-временного изменения концентраций радиоактивных продуктов в атмосфере.

Работа здесь была напряженная и ответственная, поскольку уровень ее выполнения определял всю тактику и стратегию действий многих исполнителей. Руководил ею в целом принимая результаты весьма критически и взыскательно. Председатель Госкомгидромета член-корр АН СССР Израэль Ю. А. Но сколько же и тут возникало различного рода коллизий обусловленных недостаточностью, а зачастую противоречивостью исходных данных, что всегда неизбежно сопровождает исследования уникальных источников радиоактивного загрязнения - с переменной интенсивностью, сложным радионуклидным составом неустойчивыми в весенний период метеоусловиями.

Справка: В июне-июле 1986 г. в зоне чернобыльской АЭС самолеты-лаборатории АН-24рр отработали задачу № 2 по площадной аэрогамма-спектрометрической съемке местности в четырех квадратах 100г 100 км, и в распоряжение Правительственной комиссии были представлены исходные данные для составления первой сводной карты загрязнения. А также задачу №3 по контролю дневных выбросов радиоактивных продуктов из зоны реактора в атмосферу (практически ежедневному и трехсменному - вплоть до 21 августа), что позволило исследовать режим его остывания и получить исходные данные для оценки количества радионуклидов попавших в окружающую среду. За весь период активной работы в первые три месяца после аварии четыре самолета-лаборатории ССК МО совершили 285 контрольных полетов отобрали с помощью «фильтрогондол» около 600 проб. Такая работа потребовала смены 8 экипажей».

Чтобы окончательно развеять «миф», изложенный в монографии [6] о действиях ССК МО, представим слово непосредственному участнику первых разведывательных полетов бортоператору самолета-лаборатории радиационной разведки В.В.Горину [63]:

«Служба спецконтроля МО была привлечена к работам по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС во второй половине дня 27 апреля 1986 г. В 23 часа, после пятичасовой готовности самолет-лаборатория Ан-24рр с бортовым № 03, пилотируемый экипажем во главе с командиром корабля капитаном Зайцевым А.П., поднялся в воздух с аэродрома Кубинка и взял курс на Чернобыль.

На момент аварии у операторов, находящихся на борту, имелся богатый опыт проведения радиационной разведки атмосферы и местности при полигонных испытаниях ядерного оружия в условиях штатных и аварийных ситуаций. Для решения этих задач на борту самолета-лаборатории Ан-24рр № 03 была установлена высокочувствительная аппаратура, регистрирующая слабоинтенсивные поля гамма-излучения.

На случай высоких уровней радиации на борту имелся бета-гаммарадиометр КРБГ-1, позволяющий регистрировать в широком диапазоне загрязненность поверхностей бетарадиоактивными веществами и мощность экспозиционной дозы.

Полет проходил на высоте 5 тыс. метров в полной темноте, что не помешало штурману корабля старшему лейтенанту Харитонову В. Н. точно вывести самолет на точку. Под нами ЧАЭС. В 1 час. 11 мин. начали снижение с одновременным измерением радиоактивности на каждом уровне так называемая «этажерка» 5,4 3,2 тыс. м – фон; на одной тысяче метров зашкалили АГС-71с и «Зефир» - летчики указали на светящуюся внизу точку. При дальнейшем снижении до высоты 500 м возрастающие показания радиометра КРБГ - 1 достигли величины 40 мР/час. По условиям безопасности полетов в ночных условиях дальнейшее снижение пришлось прекратить.

После уточнения задачи по вылету, в 3 часа 50 мин самолет Ан-24рр снова в воздухе. Курс на ЧАЭС, а затем по траектории распространения воздушных масс. На эшелоне 1200 м ПО зарегистрированному прибором КРБГ-1 аномально высокому уровню радиоактивности (максимальная величина МЭД достигала 2,5 мР/час) было обнаружено облако газо-аэрозольных радиоактивных продуктов.

Таким образом, радиоактивные продукты распространялись в направлении западной границы по траектории Чернобыль-Пинск-Кобрин и пересекали ее на протяжении 80-100 км.

В ходе ежедневных полетов, начиная с 28 апреля, осуществлялся контроль за качественным и количественным составом радионуклидов, выбрасываемых в атмосферу из развала реактора путем отбора последующего анализа проб радиоактивных аэрозолей. Пробы отбирались как непосредственно над 4-м энергоблоком на высотах от 200 до 2000 метров, так и в дальней зоне - над Украиной Белоруссией, северо-западом России.

Результаты радиохимического и спектрометрического анализов, отбираемых на разных высотах газо-аэрозольных проб, показывали, что, начиная с 1 мая, наметилась общая тенденция к снижению концентрации радиоактивных веществ в выбросах несмотря на имевшие место в отдельные дни «всплески» повышенного содержания радиоактивных продуктов в пробах.

В количественном отношении концентрация радионуклидов в выбросах по отношению к 28 апреля уменьшилась к 8 мая (день окончания засыпки) в среднем на два порядка, а к концу мая - на три. Максимальные величины концентраций радиоактивных веществ в дни «всплесков» (4, 8, 16, 21, 27 мая) также снизились к концу месяца в 100 раз.

Для проб, отобранных в дальней зоне, в качественном отношении описанная выше картина сохранялась, а концентрация радионуклидов уменьшалась еще на один порядок. Таким образом, было установлено, что в первой половине мая доля радионуклидов в газообразной форме в результате проведенных мероприятий по засыпке и расхолаживанию активной зоны реактора существенно превосходила аэрозольную компоненту. Поступающие в атмосферу радиоактивные аэрозоли образовались при горении графитовой кладки реактора и имели субмикронные размеры. Имея незначительные скорости осаждения на поверхность земли, они с воздушными потоками выносились далеко за пределы 30-ти км зоны, формируя глобальный радиационный фон от Чернобыльской катастрофы.

Начиная с 28 апреля после организации Научного центра в г. Овруч на базе авиационного полка была сформирована 367 отдельная специальная авиационная эскадрилья транспортной авиации, в состав которой временно были включены самолеты-лаборатории Ан-24рр № 03 (командир - майор Логно А.Н., бортоператор - майор Горин В.В. ) и № 15 (командир - майор Кочетыгов А.В., бортоператор - майор Попов А.Д.).

В исполнении Директивы начальника Генерального штаба от 2. 06. 86 г. и приказа начальника 1039 Научного центра министерства обороны от 4. 06. 86 г. № 03 этим двум экипажам была поставлена задача ежедневного измерения уровней радиации над реактором на высотах 200 300 500 700 метров с последующим облетом вокруг реактора на высоте 150 метров на удалении 5, 10, 20 км с целью обнаружения выбросов и определения направления их распространения. Одновременно с измерениями осуществлялся отбор проб аэрозолей, которые частично анализировались в научном центре, а другая часть направлялась в лабораторию службы спецконтроля для полного радиохимического и спектрометрического анализов.

Участие авиации службы специального контроля в ликвидации последствий на Чернобыльской АЭС необходимо завершить следующими выводами.

Привлечение самолетов-лабораторий службы специального контроля и Семипалатинского полигона на второй день после аварии. Для осуществления радиационного мониторинга за развитием аварийной ситуации на ЧАЭС позволило в течение полугода получать первичные данные о содержании и составе газо-аэрозольных выбросов в атмосферу, направлении их распространения, а в последующем - о загрязненных радиоактивными выпадениями территориях, которые были необходимы для оценки масштабов и последствий катастрофы.

Чернобыльская катастрофа со всей очевидностью показала, что наличие соответствующим образом обученной и технически оснащенной аварийной службы, которая включает и специально оборудованные авиационные средства - чрезвычайное требование безопасного функционирования всего ядерно-энергетического комплекса».

Одним из недостатков, как было принято говорить в тот период, узких мест являлось взаимодействие сил и средств различных министерств и ведомств в ходе ЛПК в зоне ЧАЭС. В том числе этот недостаток относился и к научным учреждениям, участвовавшим в ЛПК.

Однако примеры, достойные подражания, все-таки были. К ним можно отнести научное содружество военных и гражданских специалистов в вопросах оценки радиационной обстановки.

В качестве примера приведем создание внештатной межведомственной организации - Оперативной межведомственной группы оценки радиационной обстановки (ОМГРО), [62]:

«Создана она была на добровольной основе, узаконена решением Правительственной комиссии № 17 от 13 июня 1986 г. и действовала до октября 1986 г. В ее состав включались ведущие специалисты-атомщики и радиационники из различных научных организаций. На заседаниях ОМГРО в совершенно неформальной обстановке, но с высочайшим чувством ответственности рассматривались, обсуждались и критично анализировались все основные методики и результаты по оценкам радиационных эффектов и обстановки на ЧАЭС и в прилегающих районах.

«Приговоры» ОМГРО были окончательными и обжалованию не подвергались. Получить признание своих данных на ОМГРО почиталось заслуженным успехом и большой честью».

Не менее сложной и опасной являлась наземная радиационная разведка, выполняемая специалистами министерств и ведомств.

Один из коллективов, участвовавших в ЛПК на ЧАЭС, может считаться наиболее профессионально подготовленным. Это сотрудники Шиханского Военного института (ШВИ) химических войск.

Из ШВИ по тревоге в Чернобыль 27 апреля в 3 часа утра прибыли на самолетах Ан-12 специалисты и передовая группа 122 мобильного отряда химических войск с разведывательными бронетранспортерами БРДМ - 2РХ [64]:

«… для ведения радиационной разведки, особенно на участках с высокими уровнями радиации и получения оперативной информации о состоянии радиационно-опасных объектов на территории станции Сложность проводимых работ заключалось в том, что активная зона разрушенного реактора еще не была заглушена и динамика поступления радиоактивных продуктов в атмосферу была непредсказуемой. Это требовало высокой оперативности работы, разведывательных расчетов из состава прибывшего в Чернобыль 122 мобильного отряда и было связано с большим риском, т.к. вероятность новых взрывов в реакторе не исключалось.

Действуя по единому плану, офицеры части вместе с разведывательными расчетами отряда за очень короткие сроки (несколько часов). Получили все необходимые исходные данные для оценки радиационной обстановки на основе большого количества инструментальных дозиметрических измерений, разного рода обмеров и взятия проб на радиоактивность на обширной территории как самой станции, так и прилегающей к ней местности и в населенных пунктах.

Следует особо отметить, что все измерения проводились табельными войсковыми дозиметрическими приборами.

Разработанные предложения, наряду с рекомендациями других ведомств (Минатома, Минздрава, Гражданской обороны), были приняты Правительственной комиссией и легли в основу для обоснования ее решений по эвакуации населения и содержанию основных работ по ликвидации последствий катастрофы».

О недостаточной подготовке к действиям в условиях значительного загрязнения в районе ЧАЭС убедительно свидетельствует факт неграмотного применения машин радиационной разведки УАЗ-469рх в полку ГО КВО.

Прибывшие подразделения этого полка утром 26 апреля 1986 г. в том числе 6 машин УАЗ-469рх, фактически, не могли быть применены т.к. [65]:

«Личный состав получил уже значительные дозы облучения, машины были загрязнены, приборы радиационной разведки, размещенные на машинах, показывали фон от машин, который был выше фона загрязненных территорий. Эти дозоры нельзя было использовать для разведки на территории АЭС, т.к. машины не имели радиационной защиты и были негерметичны.

В 3 часа ночи 27 апреля в г. Припять прибыли первые два дозора на машинах БРДМ-2рх от мобильного отряда ликвидации последствий радиационных аварий химических войск, поднятого по тревоге по указанию начальника Генерального штаба ВС СССР Маршала Советского Союза Ахромеева С.Ф. и направленного из Приволжского военного округа в район аварии авиационным и железнодорожным транспортом…

28 апреля железнодорожным транспортом прибыли основные подразделения мобильного отряда ликвидации последствий радиационных аварий химических войск, в составе которых были силы радиационной и химической разведки - РХМ-1, имеющие защищенную капсулу для личного состава.

С прибытием этих сил была уточнена радиационная обстановка на АЭС и организован ее постоянный контроль, началось планомерное выявление и контроль обстановки в 30-ти км зоне вокруг АЭС. Дальнейшее наращивание сил радиационной разведки в начале мая позволило взять радиационную обстановку в районе аварии под жесткий контроль.

Вся территория АЭС и вокруг нее была разбита на соответствующие районы (зоны), которые были закреплены за определенными разведывательными подразделениями наземной разведки. В этих районах были установлены обязательные точки замера: на площадке АЭС-29 точек, на прилегающей территории в пределах 30-ти километровой зоны - 36 точек. Разведка здесь велась на машинах радиационной и химической разведки (БРДМ РМХ) с периодичностью 6 часов.

В наиболее опасных зонах, в том числе в ближней зоне завала у стен реакторного отделения и машинного зала, разведка была выполнена с помощью инженерной машины разграждения (ИМР) с дополнительной защитой (кратность ослабления до 1000).

Следует отметить, что с самого начала работ по ликвидации последствий аварии обнаружилась нехватка высокочувствительных приборов для измерения всех видов ионизирующих излучений. Войсковые технические средства радиационной разведки обеспечивали выполнение задач лишь в пределах возможности имеющихся штатных приборов (малые уровни радиации и степени загрязнения не фиксировались), и, главным образом, в области измерения гамма-излучения, но сразу стало ясно, что аппаратурой для контроля только гамма-излучения обойтись нельзя.

Ряд сложностей возникло при использовании подвижных средств радиационной разведки (БРДМ РХМ, вертолетов).

Например, за сутки на спецодежде личного состава разведывательных машин на шасси УАЗ-469 накапливалось такое количество радиоактивных веществ, которое давало мощность дозы 1 бэр/час. То есть, использование негерметичной разведывательной техники оказалось невозможным в условиях пыления.

Фон от радиоактивного загрязнения внешних поверхностей разведывательной техники достигал: от наружных поверхностей вертолетов - несколько мбэр/час, от ходовой части наземных разведывательных машин 3-5 бэр/час от моторной части - сотни мбэр/ час. Поэтому использование бортовых средств измерения при малых уровнях радиации стало невозможным. Было рекомендовано измерение уровней радиации на местности в этих условиях проводить с помощью переносных приборов (типа ДП-5В) при удалении оператора от разведывательной машины на 20-30 м, в том числе и от вертолета, который для каждого измерения совершал посадку.

Из-за недостаточной защиты разведывательных машин ДЛЯ работы на них вблизи аварийного реактора пришлось увеличивать защиту машин путем их дополнительного освинцовывания. В результате удалось добиться, например, для разведывательной машины типа БРДМ коэффициента ослабления - К=40. Но одновременно машины теряли подвижность маневренность».

Но нельзя считать, что в ходе радиационной разведки все выполнялось в соответствии с отданными приказаниями. В условиях дефицита времени нежелание переоблучения приводило к нежелательным последствиям, в том числе и к искажению реальной радиационной обстановки.

Накопленный опыт в вопросах радиационной разведки в ходе ЛПК позволил сформировать основные этапы ее проведения при крупных авариях на АЭС [65]:

«Определение факта аварии на АЭС - по данным автоматизированной системы радиационного контроля; оперативное выявление масштаба и характера радиационной обстановки - воздушной разведкой с использованием вертолетов и самолетов, имеющих на борту аппаратуру аэрогаммасъемки и дозиметрического контроля, обеспечивающую измерение мощности дозы от естественного фона до нескольких сот бэр; установление границ зон радиоактивного загрязнения - наземной разведкой с использованием средств дозиметрического контроля и путем отбора проб с последующей их обработкой на реперные изотопы».

Много недостатков в начальный период работ было в организации дозиметрического контроля [65]: «В начале весь индивидуальный контроль облучения в основном осуществлялся войсковыми дозиметрами ДК-0,2, ДКП-50, ИД-1 и ИД-11. Все они не обеспечивали решение этой задачи. Одни (ДК-0,2) зашкаливали, другие (ДКП-50) имели большую погрешность измерения, а третьи (ИД-1 иИД-11)до10 бэр контроля не обеспечивали. Кроме того, дозиметров просто не хватало. Был использован групповой метод контроля, когда дозиметр выдавался старшему группы, и всему личному составу группы зачислялась доза с этого единого дозиметра. Безусловно, что данный метод контроля не выдерживал никакой критики, но другого выхода не было. Попытка использовать расчетный метод больших положительных результатов не дал. Лишь переход со временем на использование ряда других дозиметров (Д-2р ДПГ-0 3 и др.) позволил решить эту проблему. В целом же надо констатировать, что дозиметрический контроль при работах по ликвидации последствий Чернобыльской аварии был организован плохо. Отсюда так много нареканий и сегодня со стороны участников работ.

Опыт Чернобыля еще раз подтвердил, что для решения задачи контроля облучения личного состава, как в мирное, так и в военное время нужен комплект дозиметров, обеспечивающий контроль облучения в широком диапазоне (линейка дозиметров).

Опыт Чернобыльской катастрофы вскрыл многие недостатки в организации подготовки к таким авариям техническом оснащении в методике проведения работ по ликвидации аварии и ее последствий. Этот опыт многому нас научил. Были сделаны разумные выводы. Намечены мероприятия по устранению вскрытых недостатков.

Но надо честно признать, что сегодня состояние нашей готовности к ликвидации последствий радиационных аварий подобных Чернобыльской не выше чем было в 1986 году».

Основное внимание в данном разделе уделено анализу функционирования ПК на этапах ее создания и функционирования. Однако было бы несправедливым не отметить вклад ПК на последующих этапах ее работы и дать характеристику другим (сменным) ПК на примере хотя бы одного состава.

Профессионально отозвался о работе ПК представитель МСМ, один из ответственных руководителей строительства «Саркофага» И.А.Беляев. Он дал краткую характеристику вклада ПК на одном из этапов ЛПК Председателем ПК в этот период был заместитель Председателя СМ СССР Г.Г.Ведерников. Но объективно необходимо отметить, что напряженность и качество работы ПК фактически не менялись с приходом нового руководителя ПК, это были профессионалы - организаторы масштабных и сложных работ воспитанных и выпестованных в недрах Советской системы управления. Но вернемся к Г.Г.Ведерникову [66]:

«В 9.00 начиналось заседание Правительственной комиссии, которое готовили помощники Геннадия Григорьевича. Главным руководителем этой группы был Игорь Анатольевич Остейко, душевный и сердечный человек с большим чувством исполнительской дисциплины. На заседании рассматривали самые разнообразные вопросы, начиная от быта рабочих и кончая самыми сложными научными проблемами. Условие было только одно, что все эти вопросы должны были ускорить сроки работ, помочь решить проблемы, возникающие при захоронении. Очень много времени уделялось дезактивации территорий, возвращению к жизни Припяти и Чернобыля, возрождению земель 30-ти километровой зоны. Заслушивали строителей по срокам производства работ, подготовке к зиме, вопросы питания, медицины, социалистической законности, порядка на железных дорогах, да и еще массу других вопросов, которые крупиночками ложились в общее лоно победы. Активно работали в Правительственной комиссии заместитель Председателя Совета Министров Украины Станислав Иванович Гуренко, заместитель Председателя Госснаба УССР Виктор Макарович Шраменко, от войск - генерал-лейтенант Георгий Васильевич Чуйко, от института им. Курчатова - Александр Александрович Тутнов, Владимир Андреевич Поделякин от МВД – Л. В. Зверковский и многие другие. Не было ни одного практического вопроса, который нельзя было решить в Правительственной комиссии. Такая обстановка с одной стороны, давала большие возможности но с другой стороны требовала отдачи. И надо отдать должное Г. Г. Ведерникову, который мудро и профессионально обеспечил строителям все и спрашивал с них жестко. В каждый период выделялись основные задачи: то это была перегрузка, то работа бетонных заводов, то транспорт, то укладка конструктивного бетона, то монтаж металлоконструкции. Эти изменения акцентов постоянно держали строителей в напряжении.

Каждый наш шаг, на площадке и вне, строго контролировался, но самостоятельность была полной. Горком партии давал информацию на стендах у штаба, и утро начиналось с анализа работ.

Вечерняя оперативка при Правительственной комиссии была деловая и немногословная. Решались вопросы выполнения заданий графиков поручений. Докладывали первые руководители конкретные исполнители. Здесь могли похвалить, а могли так высказать, что «дрожь по телу». В основе лежала исполнительность никакого вранья, всегда поощрялись ум и сообразительность».

В сентябре 1986 года, когда обстановка в работах по ЛПК стабилизировались, была прекращена практика управления сменными составами ПК. Был утвержден новый пересмотренный первый состав ПК во главе с Б. Е. Щербиной. Впоследствии эта ПК возглавила все работы в зоне ЧАЭС.

С 1989 г. руководителем ПК был назначен зам Председателя СМ СССР В.X.Догужиев возглавивший Гос. Комиссию СМ СССР по чрезвычайным ситуациям.

Отдавая должное организаторам ликвидации последствий катастрофы на ЧАЭС, руководителям высших звеньев управления, возглавлявшим ПК в Чернобыле, таким, как Б.Е.Щербина, И.С.Силаев, Л.А.Воронин, Ю.Д.Маслюков, В.К.Гусев, Г.Г.Ведерников, Ю.К.Семенов и др., нельзя не отметить особый вклад академика АН СССР В.А.Легасова, члена ПК, но фактически занимавшего бессменно с 26 апреля 1986 года нештатную должность заместителя председателя ПК по научной работе.

О катастрофе на ЧАЭС В.А.Легасов узнал на партийно-хозяйственном активе МСМ. В перерыве, около 12 часов, ему сообщили, что он включен в состав ПК. В этот же день он в составе ПК вылетел в Киев, где их встречали руководители во главе с Председателем СМ Украины А.П.Ляшко.

Достоверная информация о случившемся в Киеве отсутствовала, но в Припяти обстановка была тревожной. Большая часть персонала, руководители станции, руководство Минэнерго действовали добросовестно и со знанием дела, но не было главного: осознанного плана действии в ЛПК. Эту ношу взяла на себя ПК. ПК была распределена по группам В. А. Легасов возглавил основную-разработку мероприятий по локализации происшедшей катастрофы.

По рекомендации группы был остановлен реактор 3-го блока, 1-й и 2-й начали готовить к остановке. Но главным был вопрос, который волновал всех в Чернобыле и в Москве - работа реактора. Продолжается или нет наработка короткоживущих радиоактивных изотопов.

Первая попытка определения состояния реактора была предпринята военными-химиками. Результат был неутешительный: реактор работает.

Чтобы окончательно убедиться в состоянии реактора В.А.Легасов лично на бронетранспортере подъехал к разрушенному реактору, замерил наработку короткоживущих изотопов.

Это позволило убедиться, что информация химиков была недостоверной и топливная масса реактора находится в подкритическом состоянии. Тепловой взрыв реактора исключен.

В реакторе горел графит, огромные территории загрязнялись радионуклидами. Шел интенсивный поиск нетрадиционных решений локализации катастрофы. Постоянно консультировались с Москвой, академиком А. П. Александровым. В результате было принято решение: ввести борсодержащие вещества (поглотители нейтронов), стабилизаторы температуры (свинец, доломит), сорбенты радионуклидов (глина) и песок - как фильтрующий слой для задержки радиоактивных компонентов. Основная работа по закупорке реактора была проведена до 3 мая 1986 года. Эти мероприятия привели к существенному уменьшению активности реактора.

По рекомендациям группы В.А.Легасова было начато пылеподавление в зоне реактора (продолжалось до 15 мая).

Эти мероприятия привели к существенному уменьшению активности реактора.

Группа В.А.Легасова приняла участие и в судьбе г.Припяти. По действующим нормативным актам эвакуация могла быть начата в случае получение населением 25 бэр (обязательная - при получении 75 бэр за время пребывания на загрязненной территории, а в интервале 25 до 75 бэр - решение об эвакуации принималось местными органами). Физики предчувствовали, что радиационная обстановка будет ухудшаться, и настаивали на эвакуации. Вечером 26 апреля председатель ПК Б. Е. Щербина поверил прогнозам физиков и отдал распоряжение об эвакуации населения г. Припяти 27 апреля.

Принципиальное значение в развертывании общегосударственных работ по ЛПК на ЧАЭС занимает прибытие Н. И. Рыжкова и Е. К. Лигачева в Чернобыль 2 мая 1986 года, принявших участие в заседании ПК. На этом заседании с основным докладом выступил В. А. Легасов, обосновавший крупномасштабность катастрофы-с долговременными последствиями и основной объем работ по ЛПК. Это локализация катастрофы, дезактивационные работы, строительство укрытия, возможность ввода в строй первых 3-х блоков и др.

После отъезда Н.И.Рыжкова вновь привлек внимание вопрос о возможности возникновения «локальных реакторов» из-за вертикальных перемещений высоконагретого топлива внутри разрушенного реактора. Высоких температур могли не выдержать нижние части реактора, а топливо в этом случае попадает в барботеры (при наличии в них воды из-за мощного парообразования произошел бы выброс значительного количества аэрозолей), что могло привести к дополнительному загрязнению местности. Вода из барботеров была срочно удалена.

Но в этом направлении дополнительную тревогу внес академик Е.П.Велихов прогнозами о возможности проплавления барботеров земли разогретым топливом до водоносных слоев (~ 32 м) и их загрязнения.

Вероятность такого события была чрезвычайно мала, но все-таки Е.П.Велихов убедил И.С.Силаева в необходимости строительства поддона под фундаментной плитой реактора Шахтеры, специалисты Минспецтяжстроя выполнили эти работы в сжатые сроки и в тяжелых условиях.

Совместно с учеными АН УССР В.А.Легасов участвует в разработке стратегии защиты вод р.Припяти и в целом бассейна Днепра. Первое решение - создание стены в грунте (предложение Госкомгидромета) было реализовано только частично, на наиболее загрязненном участке (~ 8 км). Основная защита была выполнена за счет откачных скважин (около 150), часть из которых была разведывательными (непрерывный замер радиоактивности откачных вод). Практика показала, что откачка обеспечила необходимые требования по защите вод от загрязнений.

Кроме этого, значительным барьером для радионуклидов, попавших в воду, стало построение системы защитных дамб, в состав которых входили цеолиты и сорбирующие радиоактивные частицы.

Был еще один вариант защиты воды Днепра (строительство отводного канала вод Припяти) Академику В. А. Легасову была поручена оценка предлагаемого варианта. Проводя необходимые расчеты, он доказал, что эти мероприятия избыточны, т.к. система скважин, дамб не создает серьезных угроз Днепру. Впоследствии такая же оценка была дана специально созданной комиссией, выполнившей необходимые сложные расчеты.

Особо необходимо выделить участие В.А.Легасова в совещании экспертов МАГАТЭ (Вена 1986 г.) В Вене собрались более 500 экспертов из 45 стран (специалисты по энергетике, атомной физике, безопасности, медицине). Представленный доклад нашей страны (в составлении участвовали крупнейшие и авторитетнейшие организации СССР, докладчик В. А. Легасов) содержал полную и достоверную информацию, основанную на выводах о причинах аварии и исследованиях, выполненных после катастрофы. Доклад длился 5 часов.

Достаточно полно были раскрыты причины катастрофы на ЧАЭС и в том числе, в области взаимодействия человека с техникой « в оптимальном варианте машина и человек должны выручать друг друга при случайных отказах. Причем выручать автоматически! Но пока этой оптимальности не достигнуто нигде в мире» [47].

В докладе был проанализирован каждый этап работы дежурной смены, АЭС, представлены хронология развития катастрофы и действия по ее ликвидации, по контролю за радиоактивным загрязнением окружающей среды и здоровьем населения. Доклад содержал предложения по повышению безопасности ядерной энергетики и дальнейшие пути ее развития.

Доклад В.А.Легасова был заслушан экспертами с вниманием и глубоким чувством уважения к ликвидаторам катастрофы на ЧАЭС. Все действия советских организаций и специалистов в ходе ЛПК были признаны правильными. Получил высокую оценку опыт, полученный советскими специалистами.

Высшая оценка В.А.Легасову как научному руководителю основных работ по ЛПК дана экс-премьером Правительства России Н.И.Рыжковым [49]:

«При его активном участии были решены принципиальные теоретические разработки ликвидации и захоронения продуктов горения и распада элементов реактора. Как руководитель комиссии по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС свидетельствую, что вклад Легасова В.А. был настолько большой, что его трудно оценить даже сейчас, по истечении десяти лет после этой! трагедии. Его мужество беспрецедентно долгая работа в Чернобыле, чрезвычайно важные для страны и всего мира научные решения в силу различных обстоятельств не были своевременно оценены государством.

В то время был, конечно, главный вопрос - действует ли реактор или нет, происходит ли в нем реакция или нет? Первый облет, который, был сделан Щербиной Легасовым и другими специалистами показал, что идет свечение те в реакторе высокие температуры, но окончательного мнения они не могли высказать о том идет реакция или не идет.

И только когда Валерий Алексеевич на бронетранспортере подъехал к завалу, к зоне, вышел и сделал соответствующие измерения, он твердо сказал (я с ним об этом разговаривал, что потом было сообщено официально), что реактор молчит, что реакции нет.

С 26 числа я каждую ночь разговаривал сначала со Щербиной, потом с Легасовым. И Валерий Алексеевич все время отвечал на МОИ вопросы. Я, может быть, его выматывал просто-напросто. Я говорил: «Валерий Алексеевич, Вы не обижайтесь, что я задаю Вам много вопросов. Я просто не специалист в этом деле, но я должен быть уверен». И хотя я ему беспредельно верил, но тут я должен был себя победить, себе доказать, что это именно то, что требуется. И Валерий Алексеевич всегда говорил: «Николай Иванович, Вы так дойдете до того, что будете скоро понимать все физико-химические процессы, которые протекают».

У меня остался в памяти один случай, который, может быть, был в какой-то степени переломный. Об этом писала пресса, что 2 мая я и тов. Лигачев вылетели в Киев. Во второй половине дня мы добрались до Чернобыля и там, в райкоме партии было заседание. Одним из первых докладывал Легасов. Стоял тогда принципиальный вопрос в отношении эвакуации. Валерий Алексеевич говорил о ее безотлагательной необходимости. Очень многие его поддержали. Были, конечно, сомневающиеся, которые говорили, что надо еще подождать, еще раз рассмотреть радиационную обстановку еще сделать облеты разведку. Но участие Валерия Алексеевича и других товарищей привело к тому, что было принято решение об эвакуации. В этом решении последнее слово было за мной. Раздумывать тогда было некогда. И прямо за этим столом я сказал «Все принимаем решение об эвакуации».

В данном случае, конечно, очень сильно повлияло мнение Легасова. В последующем я встречался с ним здесь в Москве. И я действительно понимал, что этого человека надо поддержать и защитить человека, который, на мой взгляд, сыграл решающую роль в ликвидации аварии на ЧАЭС. Я его не предал. У меня совесть чиста. Я знал, что вокруг Валерия Алексеевича не очень здоровая атмосфера, хотя я до сих пор не могу до конца понять, что же произошло. Я в то время несколько раз встречался с ним. Один раз он сам просил. Потом раза два я его приглашал, т.к. мне надо было кое-что уточнить в чисто научном плане.

Я чувствовал, что у него что-то происходит. В институте, и не только в институте, по-видимому. Однако, несмотря на то, что ветры совершенно другие были, я относился к этому человеку с большим уважением. В моем характере есть то, что я ни при каких обстоятельствах не могу предавать людей. Несмотря ни на что, ни на какие разговоры. Я понимаю, что, когда я поехал на панихиду В. А. Легасова в ДК Курчатовского института, за моей спиной шли разговоры, зачем он поехал, никто из политбюро не поехал и т.д. Я же считал своим долгом отдать последний долг этому человеку, несмотря на какие-то разговоры, какой-то политический климат.

Можно вспомнить хотя бы историю с награждением. Когда закончили первый этап работ, встал вопрос о том, чтобы наградить людей, которые принимали участие в ликвидации этой аварии. Все делалось по установленному в то время порядку. И когда мы вечером после рассмотрения всех вопросов стали обсуждать вопрос о награждении и нам стали докладывать, кого предлагается наградить, МЫ увидели, что фамилии Легасова не было. Мы стали спрашивать тех товарищей, кто занимался этим вопросом и готовил списки, почему нет Легасова? Нам ответили: «Вы знаете, ведь он заместитель директора Курчатовского института - научного руководителя создания такого типа реактора» (это сказал отдел тяжелой промышленности, которыи занимался данным вопросом – прим. авт.) Мы говорим: «Ну, хорошо, он заместитель директора. Но он все-таки не занимался проектированием реактора». Оперативная группа заняла очень четкую, принципиальную позицию. Мы сказали, что несмотря ни на какие веяния мы считаем, что Легасов заслуживает самой высокой награды нашей страны. И мы порекомендовали присвоить ему звание Героя Социалистического Труда и, соответственно, Орден Ленина, как полагалось. Этот список мы внесли в установленном порядке (мы вносили, Политбюро рассматривало, а затем Верховный Совет уже оформлял указы). Когда, через несколько дней, стали рассматривать этот вопрос на Политбюро, мы снова увидели, что фамилии Легасова в списке нет. Тогда мы, несколько человек (в том числе я, Лигачев и др.), обратились к М. С. Горбачеву с вопросом: почему нет Легасова. Он начал говорить то же самое, что идут всякие разговоры, что институт, где работал В. А. Легасов виноват в аварии, а вы награждаете зам директора этого института. Мы опять говорили, что Валерий Алексеевич никакого отношения к реакторным проблемам не имеет. Наоборот, он очень много сделал для ликвидации ее последствий, и было бы неправильно его не наградить. Но, тем не менее с нами не посчитались, и Легасова в этом списке не оказалось - он был вычеркнут из подготовленных нами списков.

Нельзя не вспомнить и историю с докладом о Чернобыльской аварии, подготовленным к сессии экспертов МАГАТЭ Кое-кто требовал авторов этого 700-страничного доклада привлечь к уголовной ответственности. Вокруг этого доклада разгорелись большие страсти. Я думаю, что это шло не столько от руководства страны. Я в этом деле, как и мои заместители, в том числе покойный Щербина, занимал совершенно определенную позицию: мы доверяли Легасову, доверяли той команде, которая работает. И когда я увидел, что здесь просто нездоровая атмосфера, сказал так: «Вот, есть доклад – есть. Люди отвечают за свои слова и действия – да, отвечают. Посмотрели специалисты, которым мы рекомендовали - да, посмотрели. Все. Пусть делают доклад».

Значительный вклад академика В. А. Легасова в ЛПК на ЧАЭС подтверждает д. х. н., профессор, лауреат Ленинской премии Б. И. Огородников [67]:

«Валерий был на год младше меня. Всего 51. Что заставило его расстаться с жизнью"? Мне казалось, что она у него очень интересная, творческая удачливая, а судя по Чернобылю и героическая. Судите сами: еще студентом стал кавалером медали. «За освоение целинных земель», после защиты диплома по его инициативе вся группа уехала в Томск 7 на Сибирский химический комбинат, где нарабатывали плутоний для нашего ядерного оружия. В 36 лет стал доктором химических наук, в 45 действительным членом АН СССР. Его достижения по синтезу химических соединений благородных газов известны под названием эффекта Н. Батлетта В. Легасова За эти работы он был удостоен званий лауреата Государственной и Ленинской премий.

В 1960 г. В. Легасов впервые перешагнул порог Института атомной энергии им. И. В. Курчатова, чтобы выполнить дипломную работу. Она касалась исследований в области коррозии различных материалов в агрессивных средах. После защиты - работа в Томске-7 на Сибирском химическом комбинате, а затем - снова Курчатовский институт аспирантура. Сначала он работал в отделе И. К. Кикоина на вакуумном стенде по диффузионному разделению изотопов урана. Тема оказалась не очень перспективной и вскоре была закрыта Виктор Попов, заканчивавший в то время аспирантуру, рассказывал, что как-то он показал Валерию статью в зарубежном журнале по проблеме синтеза соединении благородных газов. За эту работу не раз брались ученые ряда стран. Но традиционным финалом экспериментов оказывались груда металла.

«К счастью, над Валерием никогда не довлели устоявшиеся взгляды - вспоминает В. Попов - Он быстро подхватил это направление. Взял сосуд напустил ксенон и четырехфтористый уран подогрел и получил тетрафторид ксенона. Это было чудо открытие! Уже летом 1967 года, защитив диссертацию по синтезу соединений благородных газов и изучению их свойств, Валерий получил диплом кандидата химических наук, а годом раньше - почетное звание «Изобретатель Госкомитета по использованию атомной энергии СССР».

Легасов был включен в Правительственную комиссию по ЛПК на ЧАЭС от Академии Наук СССР. К этому времени он ровно 2 года проработал в должности первого заместителя А. П. Александрова - директора ИАЭ им. Курчатова.

Прямого отношения к конструированию и эксплуатации реакторов РБМК-1000, работавших на ЧАЭС, Легасов не имел В. А. Легасов, был включен в состав ПК и 26 апреля убыл в Чернобыль. Возглавлял комиссию заместитель Председателя Совета Министров СССР Б Е Щербина - председатель Бюро топливно-энергетического комплекса. Вернулся в Москву В. А. Легасов 5 мая всего на несколько часов. Вместе с Н. И. Рыжковым и Б. Е. Щербиной он сделал доклад на Политбюро ЦК КПСС и тотчас вновь улетел в 30-ти км зону ЧАЭС. Здесь уже работал второй состав Правительственной комиссии во главе с заместителем Председателя Совета Министров СССР И. С. Силаевым «Вторая смена» Валерия Легасова продолжалась до 13 мая.

На вечере, посвященном 60-летию В. А. Легасова и проведенном в начале сентября 1996 г. в Университете дружбы народов И. С. Силаев говорил[67].

До Чернобыля с Легасовым я не был знаком. Помимо него в работе нашего состава Правительственной комиссии помогали еще вице президент АН СССР Е. П. Велихов и член-корреспондент Б. В. Гидаспов. Почти непрерывно возникали новые ситуации и проблемы. Например, сначала от президента АН СССР А.П. Александрова мы получили рекомендацию вывезти и захоронить остатки реактора. Но ведь там «светило» по тысяче рентген в час, а то и больше. После обсуждения было принято решение заливать бетоном на месте Попробовали. Однако первая разведка с вертолета показала, что бетон широко растекался, а в пяти местах били гейзеры. Оказалось, это вскипела вода от обломков тепловыделяющих элементов. Это проблема даже была затронута в одном из телефонных разговоров М. С. Горбачева с В. А. Легасовым, в котором академик объяснял, почему была прекращена заливка бетоном.

Генеральная линия снижения радиационных последствий Чернобыльской аварии в выработке, которой значительная роль принадлежала академику В. А. Легасову, выдержала проверку временем.

Но думаю, что пришло время, если не разобраться, то хотя бы задать вопрос, а почему награда нашла героя лишь через десять лет после совершенного подвига, почему до сих пор Чернобыльская авария остается предметом спекуляций для политиков и чиновников, областью социальной напряженности в обществе.

Я знаю, что академика Легасова дважды представляли к званию Героя Советского Союза, и оба раза положительное решение на какой-то иерархической ступени отклоняли (или не поддерживали). Валерию Алексеевичу делали предложение о работе в МАГАТЭ, как «наиболее авторитетному в мире специалисту в области ядерной технологии». И снова возникали препятствия. Планировалось назначение на должность директора Научно-исследовательского центра по проблемам промышленной и ядерной безопасности, но и при этом возникло невидимое противодействие.

Справедливость восторжествовала только к 60-летию академика. Научная общественность собрала подписи и направила ходатайство о присвоении В. А. Легасову высокого звания депутату Госдумы Н. И. Рыжкову. Это он, будучи Председателем Совета Министров СССР, подписал 26 апреля 1986 г. постановление о создании Правительственной комиссии по аварии на ЧАЭС, в которую от Академии наук СССР был включен В. А. Легасов. Отныне медаль «Героя России» будет храниться в семье Легасовых. Тяжелое утешение. Ведь все могло быть иначе и человечнее.

Для большей убедительности проведем высказывания о происшествии Н. И. Рыжкова [25]:

«Пришло время награждать героев. Их в Чернобыле было много, как и на всякой войне. Вертолетчики, химики, пожарные, атомщики, рабочие, ученые. Я не знаю, что станется с нашими орденами" и медалями почетно или стыдно завтра будет носить звание Героя Социалистического Труда и не заменят ли его власти званием Героя Труда Капиталистического. А уж с орденом Октябрьской Революции все ясно он станет орденом Августовской и Декабрьской Контрреволюции, а то и Четвертого Октября. Я уверен, что когда-нибудь подобные награды будут не знаком чести и геройства, а символом предательства и позора.

Но в то время ордена и медали люди еще ценили. Радовались когда выпадала честь получить за хороший труд за подвиг за самопожертвование правительственную награду. Списки представляемых к наградам, составлялись на местах. На Политбюро по традиции утверждались лишь награды «большим начальникам». А если серьезно мы приняли решение не включать в число награжденных членов Оперативной группы и зампредов Совмина Прошло, к счастью, время когда члены Политбюро друг другу на грудь звезды вешали. Но как, скажите было не наградить командира «химиков» генерала В. К. Пикалова, который дневал и ночевал около четвертого блока? Как было не наградить «шахтерского министра» М. И. Щадова который сам из шахты под блоком не вылезал?

А слухи удержать нельзя. Говорят, в институте Легасова уже поздравляли со званием Героя Социалистического Труда, к которому мы его и представили. И тут выходит в газетах. Указ со списком награжденных, а Легасова в том списке нет.

И в заключение:

Указом Президента Российской Федерации Б. Ельцина от 18 сентября 1996 г. за мужество, стойкость и героизм, проявленные при ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС присвоено звание «Героя России» академику Легасову Валерию Алексеевичу посмертно.

Необходимо отдельно остановиться на концептуальных проблемах развития атомной энергетики, в которых участвовал В. А. Легасов.

Если наши реакторы принципиально мало чем отличались от западных, то им недоставало отработанных систем управления и диагностики. Не проводился анализ безопасности АЭС. Вот как высказывался по этой проблеме академик В. А. Легасов [47]:

«Я не видел в Советском Союзе ни одного коллектива, который мало-мальски компетентно ставил бы и рассматривал эти вопросы (безопасности – авт.)

Вызывало беспокойство качество обучения и подготовки персонала, проектирующего, строящего и эксплуатирующего АЭС. Однако в МСМ этому не уделялось должного внимания, т.к. все работы были построены на принципах высочайшей квалификации специалистов. В таких руках АЭС были и надежны и безопасны. Военная приемка обеспечивала заданное качество оборудования.

Но в то же время даже научные исследования по вопросам безопасности и экономичности не имели поддержки в МСМ. Курчатовский институт как одно из учреждений МСМ подчинялся инженерной министерской воле [47].

Для примера, реактор РБМК среди специалистов считался плохим по экономическим показателям (значительный расход топлива капитальные затраты неиндустриальная основа его сооружения и др.). В реакторе не было систем защиты независимых от оператора срабатывающих исключительно от состояния зоны аппарата. Вносимые предложения конструктору об изменении систем аварийной защиты не отвергались, но и разрабатывались очень медленно. Это определялось и тем, что отношения между научным руководителем (Курчатовский институт) и главным конструктором (НИКИЭТ) были напряженными, тем более что на западе, да и у нас в стране в других отраслях промышленности работы выполняемые «Научным руководителем» и «Конструктором» совмещены при разработке и создании конкретного образца, например летательного аппарата. Должен быть один хозяин - он и конструктор он и проектировщик, он и научный руководитель. Вся власть должна находится, в одних руках. Да и спросить легче с одного коллектива.

Если на первых порах зарождения атомной энергетики это было разумно, т.к. научный руководитель отвечал за принципы построения реактора (физически правильные и безопасные), то после становления конструкторских коллективов такая опека стала излишней. «Вся эта перепутанность системы, отсутствие персонального ответственного за качество аппарата привела к большой безответственности, что и показал чернобыльский опыт» [47].

Недостаточно внимания в МСМ уделялось общесистемным исследованиям, проводимым с одобрения директора Курчатовского института (академик А.П. Александров): структуре атомной энергетики, доле ядерной энергетики, регионам строительства АЭС и др., созданию перспективных более совершенных реакторов. Вот как оценивает, реакцию МСМ на предложения В. А. Легасова о разработке более безопасных реактора [47]:

«Это вызвало в Министерстве исключительную бурю негодования, особенно у министра Славского, который чуть не ногами топал на меня, когда говорил, что это совсем разные вещи, что я неграмотный человек, лезу не в свое дело и что совсем нельзя сравнивать один тип реактора с другим».

После решения на ЧАЭС основных проблем (защита людей от непосредственной опасности и локализация аварии) возникла новая проблема об управлении многочисленными коллективами, которые по предложению ПК по решениям ОГ ПБ ЦК КПСС прибывали на ЧАЭС. Нуждался в организации ряд разнородных по содержанию работ, проектирование «Укрытия», дезактивация разведка загрязненной территории с учетом ветрового переноса развязка оборудования 1,2 блоков, управление научно-исследовательскими учреждениями и др.

Как отмечает академик В.А.Легасов [47] «Система управления этим сложным механизмом создавалась постепенно. Первые две группы (Б.Е.Щербины И. С. Силаева) занимались решение неотложных, оперативных вопросов».

В дальнейшем организация работы совершенствовалась. К октябрю 1986 года система ЛПК превратилась в стройную и эффективную. Ее подсистемы функционировали на главных направлениях. Так, основные силы и средства МСМ (УС-605) завершали строительство «Саркофага», строители Министерства энергетики возводили вахтовый поселок в Зеленом мысе и станции дезактивации техники внутри 30-ти км зоны; Минатомэнерго - готовило оборудование 1-го и 2-го блоков к пуску, оценивало состояние 3-го блока; соединения и части МО занимались дезактивацией как внутренних помещений ЧАЭС, так и ее зданий сооружений, продолжали дезактивацию населенных пунктов 30-ти км зоны.

Аналитическая геометрия плоскости и поверхности Курс лекций Векторная алгебра. Электронные учебники - MATLAB Компьютерная математика Maple Лекции первого семестра первого курса Дифференциальное исчисление функции Дифференциальные уравнения первого порядка Теория вероятностей. Основные понятия Математический анализ Двойной интеграл Геометрический смысл производной Числовые ряды Степенные ряды Аналитическая геометрия Функции графики задачи Курс лекций Примеры задачи Интегрирование и дифференцирование матрицы ;